«Воспоминания» Авдотьи Панаевой – это просто триллер «Исчезнувшая», только еще сложнее, потому что с той девушкой автор все проясняет, а автор-героиня мемуаров остается полной загадкой.

Краткая справка: Авдотья Панаева 1820-1893, хозяйка блестящего литературного салона (кажется, если бы в иной понедельник вдруг обрушился в ее гостиной потолок, вся русская литература погибла бы. У нас не было бы ни «Отцов и Детей», ни «Войны и Мира», ни «Обрыва». Ее гостиная или, вернее, столовая двадцать лет была русским Олимпом, и сколько чаю выпили у нее олимпийцы, сколько скушали великолепных обедов. Сам Александр Дюма восхищался ее простоквашей), гражданская жена и соавтор Некрасова.

Мемуары она писала уже на склоне лет, для заработка и для выправления своего образа в вечности.

Я, когда читала, не знала главной интриги истории – а именно, обвинений Панаевой в растрате десятков тысяч рублей, принадлежащих ее подруге Огаревой. И Панаева, опытный автор, человек, прочитавший чуть ли не весь поток рукописей самотека «Современника», знает, что делать с таким наивным читателем.

Она пишет блистательную, трогательную и забавную картину, полную изумительных окололитературных анекдотов.

В тг-канале я уже упоминала про писательский ретрит девятнадцатого века и стартап девятнадцатого века.

Замечательный эпизод связан с поездкой Авдотьи в казанское имение семьи своего мужа, где наследники делили им причитающееся:

Дикие, смешные сцены происходили при этом дележе; турецкие шали резались на пять кусков, чтобы поровну досталось наследникам, разбивали топором подносы и другое серебро, взвешивая его на весах. Несчастный посредник до хрипоты в горле урезонивал наследников, чтобы они не ссорились из за каждой тряпки и не затягивали дележа. Разделенные части должны были доставаться наследникам по жребию. При вынимании билетов на имение было ужасно смотреть на наследников: все стояли бледные, дрожащие, шептали молитвы, глаза их сверкали, следя за рукой дворового мальчика, который, обливаясь горькими слезами от испуга, вынимал билеты.

Эта часть на первый звгляд дико смешная – особенно, когда утром наследники обнаружили, что вся птица и свиньи лежат мертвые, и много строили догадок, кто их отравил. Потом же свинья задрыгала ногой, гуси начали вставать и обнаружилось, что они разыграли эпизод из «Эмиля из Ленинберги», наевшись отжатых лакеями ягод из настоек, которые тоже подлежали дележу. На самом же деле, история бесконечно печальная, потому что людей тоже делили «по справедливости», разбивая семьи. Панаева пишет об этом как о большом горе, и ее муж выменивал рослого парня на девчонку, чтобы не разлучать родных, что, впрочем, не мешало ему оставаться владельцем «душ».

В нашем кружке все считали крепостное право бесчеловечным, но относились к помещичьей власти пассивно, так как большинство состояло из помещиков. Впрочем, и в интеллигентном обществе России сороковых годов тоже преобладал элемент помещиков. Гуманные помещики старались не входить в близкие отношения с своими крепостными мужиками и имели дело с ними через посредство своих управляющих и старост.

Про цензуру и госконтроль много неприятно-освежающего. Скажем:

В сороковых годах наложена была плата на заграничный паспорт в 500 руб., с целью ограничить число уезжающих русских, стремившихся пожить в Европе. Только те освобождались от этой платы, кто представлял свидетельство от, авторитетных докторов, что болезнь их пациента безотлагательно требует лечения заграничными водами. Понятно, что все богатые люди добывали себе легко такие свидетельства и даром получали паспорты. Панаев мечтал давно о путешествии за границу, тем более, что его приятели, бывшие в Париже, описывали парижскую жизнь, как Магометов рай.

Много про визит в Россию Дюма! Если верить Пановой, Дюма полюбил ее гостеприимство и постоянно наведывался на обеды, переходящие в ужины и завтраки вместе со всей своей свитой, что создавало для нее немалые затруднения. И немного о творческом методе Дюма со слов его секретаря:

У него в загородном доме большой кабинет, он то ходит, то ляжет на турецкий диван, то качается в гамаке, а сам все диктует и так скоро, что его секретарь едва поспевает писать. Я видел рукопись; в ней ничего нельзя понять; для сокращения вместо слов поставлены какие-то знаки. Секретарь испишет лист и бросит его на стол другому секретарю, который должен переписать, превратить знаки в слова. До дурноты доводит их мосье Дюма работой, встает сам рано и до 12 часов не дает передышки — все диктует; позавтракают, опять за работу до 6 часов.

Он платит секретарям не по листам, а когда выйдет его роман, то и дает им денег; откроет ящик в столе и возьмет рукой, сколько попадется… Если ему попадутся в руки крупные бумажки — счастье того. Если же попадутся мелкие, то секретари не заикаются, что мало, а ждут, когда он получит хороший куш от книгопродавцев; тогда идут снова просить денег. Зато уж не приступайся к нему, когда у него нет денег. Знаете ли вы, что он мог бы быть миллионером, если бы не бросал так деньги! Весь свет читает его романы.

С другим французом связан замечательный сюжет о неслучившейся дуэли Некрасова. Француз – последний муж графини Воронцовой-Дашковой, которая «как мальчик кудрявый, резва, нарядна, как бабочка летом» по Лермонтову, а в стихотворении Некрасова «Княгиня» описывается жертвой абьюза мужа француза доктора-спекулянта, который «деньги, бриллианты - все пустил в аферы, а жену тиранил, ревновал без меры», сгубив, в конечном итоге, прелестную бабочку.

Француз приехал улаживать дела по наследству жены, но утверждал, что главной целью поездки было требовать сатисфакции у Некрасова. Как сказали друзья Некрасова, нельзя было допустить, чтобы еще один француз убил на дуэли еще одного великого русского поэта.

Там такого – миллион. Пока катаешься на волнах этих прекрасных анекдотов, кажется, что и автор, как мальчик кудрявый, резва, задевает только регулярное не то что бы очернение Тургенева, но подчеркивание его неприятного злословия. Есть мем с Буниным, где приведены его злобные высказывания в адрес всех современников, из этих мемуаров можно такой же составить про Тургенева.

Тургенев находил, что Фет так же плодовит, как клопы, и что, должно быть, по голове его проскакал целый эскадрон, от чего и происходит такая бессмыслица в некоторых его стихотворениях.

Про Толстого:

затрудняюсь, как объяснить в умном человеке эту глупую кичливость своим захудалым графством! … Хоть в щелоке вари три дня русского офицера, а не вываришь из него юнкерского ухарства, каким лаком образованности ни отполируй такого субъекта, все-таки в нем просвечивает зверство.

И только ближе к финалу становится понятна авторская задача всего текста. Там Панаева с кроткой горечью пишет о роли злобных сплетников, которые гадкими слухами свели в могилу Панаева, и отравили жизнь не менее гадкими обвинениями о растрате денег Огаревой в адрес Некрасова.

Воспоминания Панаевой выстроены с замечательным тактом и чувством меры. Многие мемуаристы и мемуаристки не умеют рисовать свою фигуру во всей ее красоте и значительности без пошлого выпячивания, а только лишь тонкой работой с фоном. Авдотья Яковлевна же нигде и никогда не опускается до того, чтобы рассказать, как же все в нее были влюблены, как она была хороша лицом и душой, как ею восхищались лучше люди своего времени. Но из рассказа естественным образом создается впечатление, что она была сущим ангелом и маяком в ночи. Так умелый живописец умеет придать изображенной им фигуре эффект свечения, умело выписывая фон картины.

Обходит она и все некрасивые или трагические подробности. Никакого автофикшена травмы – без специального вникания в детали читатель не узнает ни о пошлых изменах ей первого мужа, ни о их странной семье на троих с Панаевым и Некрасовым, ни о смерти двоих детей, ни о дисфункциональных отношениях с Некрасовым уже после вдовства. Все неловкое обходится, как и положено воспитанным людям.

И дальше: хопапослесловие Чуковского, который представляет Панаеву аферисткой, нажившейся на некрасивом разводе подруги, вверившей ей хлопоты по разделу имущества. Там настоящий детектив, такой сложный, что я даже не стала вникать, хотя со времен Чуковского появились новые документы из судебного дела, по которым можно разобрать чуть больше. Послесловие удивительно противное даже не обвинениями, а низким переходом на личности. Панаева в сведении своих счетов была намного тоньше. Раньше я сомневалась в истории про то, как Чуковский с водителем топили в бочке кота, но после этого послесловия могу и поверить.. Какая, в сущности, разница сейчас. Интересна только игра в дым и зеркала.